Конец эпохи хулиганов: почему мальчики-подростки уходят в «тихую депрессию»
«Тихий, послушный, ответственный» — еще недавно такие слова считались лучшей характеристикой школьника. Сегодня психологи бьют тревогу: за этой тишиной все чаще скрываются депрессия, тревожность и потеря интереса к жизни. В чем причина? В гаджетах? В школе? В том, что мальчику с детства внушают: будь сильным, не ной, не показывай слабость? Кто виноват и, главное, что делать, пока «тихая эпидемия» не превратилась в новую норму, «Вечерняя Москва» обсудила с экспертами.
© Вечерняя Москва
Родители и педагоги все чаще замечают: мальчики-подростки перестают быть «трудными» в привычном смысле этого слова. Они не хулиганят, не бьют стекол, не сбегают с уроков, не ввязываются в драки. Они сидят тихо — но не потому, что стали спокойнее и увереннее. Они раздражительны, у них падает успеваемость, пропадают желание и силы что-либо делать. Незаметно для нас те, кто должен был «отбиваться от жизни», вдруг стали сдаваться без боя.
Эти наблюдения — не просто облеченная в слова тревога с родительских форумов. Их подтверждает статистика. Американское исследование Monitoring the Future, которое на протяжении десятилетий отслеживает психологическое состояние подростков, зафиксировало перелом, наступивший примерно в 2011 году. На протяжении многих лет психиатры признавали, что девочки больше склонны к депрессии, тревоге и замкнутости — так называемым интернализирующим расстройствам, а мальчики — к агрессии, нарушениям поведения и бунтарству, то есть расстройствам экстернализирующим.
После 2011 года эта картина начала меняться. У девочек зафиксирован стремительный рост тревоги и депрессии. У мальчиков экстернализация неуклонно падает начиная с середины 1990-х годов, а после 2011 года к ней добавился заметный, хотя и менее резкий, чем у девочек, рост интернализирующих расстройств. Согласно данным по категории 1997–2001 годов, к 18-летнему возрасту высокий уровень депрессивных симптомов показывают 13,4 процента юношей. При этом если у девушек после 18 лет симптомы обычно снижаются, то у юношей они, напротив, продолжают расти.
Наиболее ярко этот сдвиг проявляется в странах Восточной Азии — там, где система образования считается самой жесткой, уровень цифровизации — самым высоким, а давление на мальчиков «быть сильными» — максимальным. Возникает вопрос: не готовим ли мы поколение мужчин, которые утратили способность действовать и не научились говорить? И что лучше для мира, для страны, для семьи — хулиганы, которые дерутся, или тихие мальчики, которые незаметно тонут в своей тревоге?
Покорные или сломленные?
Педагог-психолог, эксперт Президентской платформы «Россия — страна возможностей» Алла Демехина обратила внимание, что в своей практике все чаще встречает подростков, которые не конфликтуют, не нарушают правила, но при этом находятся в состоянии хронического эмоционального истощения.
Мы наблюдаем реальное изменение среды, в которой растут подростки, и одновременно изменение допустимых способов говорить о своих переживаниях, — говорит Алла Демехина. — Подросток сегодня живет в совершенно другой реальности, чем его ровесник еще 15–20 лет назад. У него меньше пространства, где он может просто выплеснуть напряжение через непосредственное действие, но гораздо больше постоянных источников сравнения, оценки и тревоги. Цифровая среда фактически не заканчивается после школы: ребенок остается в пространстве общения, конкуренции и социального сравнения постоянно, практически круглосуточно.
По словам эксперта, происходит не столько «феминизация» мужской психики, сколько изменение формы, в которой подростки переживают и выражают напряжение.
Очень важно не путать снижение внешней агрессии с автоматическим улучшением психологического состояния, — поясняет Алла Демехина. — Подросток, который раньше вступал в драки, демонстративно нарушал правила или открыто конфликтовал, сегодня может выражать то же внутреннее неблагополучие иначе: уходить в себя, выпадать из общения, терять мотивацию, часами находиться в интернете, становиться апатичным или тревожным. И здесь возникает серьезная проблема: внешнее поведение заметить проще, чем внутреннее страдание.
На вопрос, не означает ли статистический сдвиг, что нервная система мальчиков перестраивается на «женский» тип реагирования, эксперт отвечает категорично.
Я бы вообще избегала такой формулировки. Нервная система не перестраивается в «мужской» или «женский» вариант за одно поколение, — утверждает эксперт. — Скорее, меняется социальный сценарий того, как ребенок может выражать эмоции и справляться с напряжением. Традиционно мальчику было социально проще выразить тревогу через действие: конфликт, рискованное поведение, агрессию, демонстративный протест. Но агрессия сама по себе никогда не была признаком психологического здоровья или силы. Она часто является формой выражения страха, бессилия, стыда или невозможности справиться с сильными чувствами.
Проблема современного подростка, по мнению психолога, может заключаться в другом.
Старый способ выражать напряжение — через агрессию — становится менее приемлемым, а новый навык — говорить о своих чувствах и обращаться за помощью — еще сформирован далеко не у всех, — рассуждает педагог-психолог Алла Демехина. — И вот это состояние действительно может быть опасным. Когда человек уже не «бьет по стенам», но еще не умеет сказать: «Мне плохо. Я тревожусь. Я не справляюсь. Мне нужна помощь», — напряжение может уйти внутрь.
Задача взрослых не вернуть мальчикам агрессию, а дать им язык для выражения эмоций и социально приемлемые способы действия.
Здоровый вариант — это мальчик, который может злиться, но не разрушать; может бояться, но не стыдиться своего страха; может переживать, но не оставаться с этим в одиночестве, — уверена она.
Но что будет через 15–20 лет? Алла Демехина не склонна делать мрачные прогнозы, но предупреждает: если тенденция к росту тревоги, депрессивных проявлений и социальной изоляции сохранится, последствия затронут многие сферы.
В семье это может проявляться необязательно в снижении агрессии, а, например, в трудностях с близостью и ответственностью за отношения, — объясняет эксперт. — Человеку, который привык избегать сложных разговоров и не умеет распознавать собственные эмоции, трудно строить устойчивые отношения. На рынке труда может вырасти значение психологической устойчивости, способности адаптироваться к неопределенности, сотрудничать и справляться с постоянным изменением требований. При этом тревожный и эмоционально истощенный человек необязательно менее способный, но ему может быть сложнее реализовать свой потенциал.
Главный вывод, который делает психолог, обращаясь к родителям и педагогам: нужно перестать измерять психологическое благополучие подростка только отсутствием плохого поведения.
Современная задача семьи, школы и общества — научиться замечать не только тех детей, которые мешают всем вокруг, но и тех, кто тихо исчезает из собственной жизни, — резюмирует Алла Демехина. — Тихий ребенок — это не всегда спокойный ребенок. Послушный — не всегда благополучный. А отсутствие агрессии еще не означает отсутствие боли.
Зеркальный коридор
Если психологи говорят о внутреннем мире подростка, то социологи смотрят шире — на среду, в которой эти дети формируются и взрослеют. По мнению социолога Елены Лавровой, называть происходящее «гендерной нейтральностью психических расстройств» еще преждевременно. Корректнее говорить о сближении симптоматики под давлением общих для обоих полов факторов.
Ключевым здесь выступает не столько изменение гендерных ролей в экономике, сколько цифровая среда обитания, — говорит эксперт. — С 2010-х годов и мальчики, и девочки оказались в едином информационном поле, где способы саморегуляции и возможности для выплеска тревоги унифицировались через гаджеты и соцсети.
Более того, снижение внешней агрессии у мальчиков — социально желаемый тренд. Однако тревожит другое: на смену «бунту» приходит не столько депрессия, сколько апатия и алекситимия — неспособность распознать и озвучить свои эмоции.
Инструмент подавления сменился на инструмент избегания, — отмечает Елена Лаврова. — А навыка разговора о внутреннем дискомфорте мальчикам по-прежнему системно не прививают. Это вызов системе воспитания. Если мы убираем агрессию как социально приемлемый канал разрядки, мы обязаны дать мальчикам альтернативу — умение рефлексировать и проговаривать свое состояние.
Социолог обращает внимание и на роль технологий. 2011 год часто называют точкой отсчета — именно тогда смартфоны стали массовыми. Однако, по мнению Елены Лавровой, экран — это катализатор, а не первопричина.
Смартфон не создал тревогу — он создал «зеркальный коридор», — объясняет эксперт. — Подростки мгновенно видят и копируют модели поведения миллионов сверстников по всему миру, включая способы реагирования на стресс. Технологии не изменили природу подростковой психики, но радикально изменили среду: сделали стресс непрерывным, а сравнение с другими — тотальным.
Говоря о природе этого явления, Елена Лаврова подчеркивает, что это не возрастной этап, который можно переждать. По ее словам, мы имеем дело с классическим случаем, когда когортный эффект превращается в возрастную норму.
Поколение, чья социализация пришлась на эпоху после 2011 года, выработало интернализированный паттерн реагирования на стресс как доминирующий. Эти люди повзрослели, но создали культурное поле, где тревога и депрессивные ноты стали привычными, — рассуждает эксперт. — Теперь каждый новый подросток попадает не в нейтральный мир, а в готовую экосистему. Старшие задали шаблон, младшие его воспроизводят. Это структурный сдвиг в самой природе подросткового периода.
Смирно! Вольно!
Школа — не просто место, где дети получают знания. Для подростка это пространство, где он проводит большую часть дня, сталкивается с требованиями, строит отношения, переживает успехи и неудачи. Именно здесь во многом формируется тот самый паттерн реагирования на стресс, о котором говорят психологи. Своим взглядом на социальный тренд с «Вечерней Москвой» поделилась генеральный директор образовательного комплекса ЧУ СОШ «Ретро», детский психолог Елена Студенова.
Если мальчики все чаще «запирают» напряжение внутри, не имея ни социально приемлемых каналов для выплеска энергии, ни навыков вербализации переживаний, мы рискуем получить взрослую когорту с высоким уровнем тревожности и психосоматики, дефицитом проактивности и трудностями в принятии решений, — высказывает опасения эксперт. — Через 10–20 лет это может проявиться в росте обращений за психологической помощью, в повышенной уязвимости к выгоранию на работе, в дефиците лидерских стратегий, основанных на ответственности, а не на доминировании.
При этом, подчеркивает эксперт, потенциал эмпатии и рефлексии у этого поколения может стать ресурсом. При грамотной поддержке они способны выстраивать более бережные отношения и эффективнее работать в команде.
Ключ — в своевременном развитии эмоционального интеллекта и создании безопасных пространств, где мальчику можно и злиться, и плакать, и просить о помощи, — уверена директор.
Елена Студенова обращает внимание и на физиологические особенности мальчиков. По словам эксперта, у них в среднем дольше созревают зоны мозга, отвечающие за самоконтроль и устойчивое внимание, а потребность в движении и сенсорной разрядке выражена сильнее.
Жесткие рамки «сиди ровно, смотри на доску, пиши быстро» вступают в конфликт с их физиологией и повышают уровень стресса, — объясняет она. — В образовательной практике есть работающие механизмы: чередование сидячей и двигательной активности каждые 15–20 минут, проектная и лабораторная работа, где знания добываются через действие, игровые форматы с понятными правилами и ролями, а также элементы соревнования с четкими критериями успеха. Важно не «подгонять» мальчиков под универсальный стандарт, а встраивать в урок короткие перерывы — «точки сброса» физического и психологического напряжения: физкультминутки, работу в парах с перемещением по классу.
Отдельная тема — школа как институт социализации. Когда исчезают дворы, секции и неформальные группы, мальчики лишаются естественных «полигонов» для отработки социальных ролей. Там можно было проверить границы, проиграть конфликт, научиться договариваться после столкновения, почувствовать себя полезным в общем деле.
Школа не может и не должна полностью заменять эту среду, но может частично компенсировать ее отсутствие — через командные проекты с распределением ролей, спортивные и технические кружки, элементы игрового моделирования социальных ситуаций. Обратная связь «через действие» тут особенно важна. Когда мальчик видит, что его усилие приводит к результату — починил, собрал, организовал, — формируется чувство компетентности. А это один из главных защитных факторов от тревоги и беспомощности, — резюмирует психолог.
Вместо послесловия
Звучит ободряюще, но, честно говоря, школа не может взять на себя всю ответственность за этот сдвиг. Можно встраивать физкультминутки, проекты, командные игры. Можно создать в классе безопасную среду для разговора о чувствах. Но если за пределами школы ребенок возвращается в цифровую реальность, где нет живого действия, нет настоящего конфликта и его разрешения, где нет физического усилия и видимого результата, — эти усилия останутся лишь точками на огромной карте жизни. Школа способна дать инструменты. Но изменить саму природу подросткового периода, которая теперь протекает в экране, а не в действии, — задача, которую одна школа не решит. Нужны родители, городские пространства, культура, которая перестанет бояться живого мальчишеского шума и научится видеть в нем не проблему, а ресурс.
В конце концов, мы стоим перед непростым выбором. Можно продолжать радоваться тихим и послушным мальчикам, не замечая, как их внутренний мир заполняется тревогой и апатией. А можно признать, что агрессия и шум — это не всегда плохо. Это энергия. Это попытка взаимодействовать с миром. И если мы заберем у мальчиков эту энергию, не дав им ничего взамен, мы не сделаем их счастливее.
Это интересно
Пока одни показатели ухудшаются, другие демонстрируют беспрецедентное улучшение. Согласно данным того же Monitoring the Future, употребление алкоголя, наркотиков и никотиновых вейпов среди подростков достигло исторического минимума за все время наблюдений. Директор Национального института по изучению злоупотребления наркотиками США Нора Волкова назвала этот тренд «беспрецедентным». Например, за последний год употребление алкоголя среди десятиклассников снизилось с 30,6 процента до 26,1 процента. Более того, это снижение устойчиво держится четвертый год подряд.
В последние годы в России и мире набирает популярность тревожный тренд, который пришел из Японии, — хикикомори. Это не просто модное слово, а опасный синдром добровольной социальной изоляции, который все чаще выбирают дети и подростки. О масштабах проблемы и ее последствиях для психики «Вечерней Москве» рассказала клинический психолог Марианна Абравитова.
